Красные зори-12. Чем дальше в лес, тем толще партизаны

     Продолжение. Глава 11 здесь

    Второй лук у Лёшки получился быстрей и ладней первого. Только со стрелами провозился долго.

     Но теперь он точно знал, что ему нужно, и с ходу отметал все непригодное. Даже колчан из бересты сам соорудил. Негоже продовольственного бригадира на такие мелочи отвлекать. Колчан, правда, вышел не очень крепкий на вид и слегка кособокий, но это уже было не слишком важно. Берёзовых брёвен на задах казармы было сложено порядочно, а кора всё равно никому не нужна.

     Женька-Визгун поглядывал на Лёшку с опаской. Оказывается, после Лёшкиного похищения он получил от Вахрушева хорошую выволочку и теперь побаивался, что Лёшка опять куда-нибудь пропадёт. Собирать материалы для лука Визгун не мешал, деревья от шума не убегают. Правда, Лёшке теперь самому было страшновато заходить далеко в лес. Кто знает, сколько там может прятаться сектантов? Не зря же Вахрушев говорит, что чем дальше в лес, тем толще партизаны.

      В гарнизоне теперь постоянно шли какие-то ремонтные работы. Что-то переделывали, что-то ломали, что-то строили заново. Готовились к зиме. Сломать котельную оказалось не так-то просто, раствор, видно, готовили на совесть, а не абы как. Но потихоньку горка красного кирпича возле неё росла, и в казарме начали устраивать печки. Перемитин оказался хорошим печником, под его руководством работа шла споро и ухватисто. Он и сам работал, едва ли не больше всех. Единственное, на что Перемитина не хватало, это на подъём компании из троих бездельников, у которых работа шла с большими перекурами, а то и вовсе останавливалась.

      «Трое из ларца», как окрестила их тётка Марина, никогда не проявляли особого энтузиазма в общих делах, а тут и вовсе приуныли. Работа на разборе котельной была тяжёлой и пыльной, носить выломанные из стен кирпичи – тоже не сахар. Поэтому Никитин, Сандученко и Шлаф периодически пропадали из поля зрения работающих. Нередко их находили где-нибудь в укромном месте за долгими перекурами, а однажды Сандученко и вовсе сказался больным. Озабоченный Айболит немедленно наведался к больному и выяснил, что он самый настоящий симулянт. О чём и сообщил Перемитину. Перемитин долго стыдил мнимого больного, но, кажется, это не возымело никакого действия.

      Лёшку по малолетству и худобе к строительно-ломательным работам не привлекали. Перемитин заявил, что Лёшкины зайцы в супе бригаде важней тех двух-трёх кирпичей, которые он сможет отковырять за день. Это заявление пришлось по вкусу и Визгуну, откомандированного к охотнику в телохранители. Знамо дело – бродить по лесу куда как интересней, чем глотать кирпичную пыль.

      Без дела не остались даже старики, взбаламученные дядькой Андреем Саматохиным, они мастерили самодельные рыболовные снасти и целыми днями пропадали на озере, принося в гарнизон немало рыбы.

      Лёшкина бабка, сочтя безделье недостойным, устроила с бабой Маней пошивочно-ремонтную мастерскую. Кому пуговицу пришить, кому носок заштопать. Ева, поначалу больше времени проводившая с бабками, освоилась в женской компании гарнизона и ушла под начало тётки Марины, работать на кухню. Там дел всегда хватало.

    Одноглазый Иван Кошевой так и остался фельдшером у Айболита, причём из-за каких-то особых целительских способностей Ивана Айболит заявил, что он, скорей сам пойдёт ломать кирпичи, чем отпустит из медпункта Ивана. Так они и работали втроём – Айболит, Иван и Лена Родимцева в качестве медсестры. Муж Лены, Алексей Родимцев понемногу приходил в себя, уже сидел в постели, балагурил с заглядывающими к нему «на огонёк». Мечтал о костылях, а Айболит говорил, что нужно подождать полного рубцевания и заживления культи, тогда можно подумать и о протезе. Конечно, полноценный протез тут никто не сделает, но деревянную ногу-«бутылку» сможет выстрогать любой мужик.

     На Айболита Алексей смотрел с собачьей преданностью. Лена рассказала ему, при каких обстоятельствах он лишился ноги, и страшное слово «гангрена» уже не маячило над головой Алексея дамокловым мечом.

      Командор – Александр Шаблов, сунулся, было, ковырять кирпич на котельной, но Вахрушев отозвал его в сторону. Кому, как не командору, возглавить продовольственный отряд? Опыт у Александра есть, да и Байкал, в случае чего, предупредит об опасности. В продовольственный отряд, как ни странно, попросился Шлаф – один из «троих из ларца», но Вахрушев этому воспрепятствовал и сам выбрал «разведчиков» из мужиков.

      В одном из походов Александр, которого теперь все звали Командором, раздобыл полулитровую банку полузасохшей красной  краски. Поколдовал над ней и размашисто написал на металлических воротах гарнизона «Красные зори».

– А почему не «Красавино» или «Милорадовка»? – задумчиво спросил Вахрушев.

– Ну, ты сам посуди, Петрович, что за имя для гарнизона – «Милорадовка»? «Красавино» тоже не лучше.

– Ну что ж, логично, – согласился Вахрушев. – «Красные зори» больше подходит.

      И гарнизон обрёл официальное имя.

     Лёшка как-то почти позабыл о своём особом умении и радовался, что он больше не настигает его в самый неподходящий момент. Они с Визгуном бродили по лесу, выслеживая дичь. Женька понемногу приноравливался ходить тихо, без лишнего шума. И с охотой всё сладилось. Правда, однажды вышли на медведя, но зверь оказался не агрессивным. Постоял, глядя исподлобья на парней, и вперевалку поковылял куда-то в чащобу.

    Конечно, Лёшкина охота была не в пример скромней добычливости бригады охотников, которые в первый же свой выход притащили из леса лосиную тушу. Но Лёшкиных зайцев и птицу с удовольствием забирала кухня, а тётки Маринины пироги с зайчатиной уходили влёт, только подавай. Муку приходилось экономить, тесто поварихи «разбавляли» пшённой кашей, пшена хватало. И всё-таки стряпня выходила отменной.

   И ещё одно преимущество – Лёшка не тратил на свою добычу драгоценные патроны, обходился тем, что можно найти в лесу или сделать самому.

      Дед Андрей Саматохин запретил выбрасывать заячьи шкурки, и теперь они сохли на сооружённом из палок небольшом заборчике. Высушенные дед заботливо прятал в своей каморке и что-то с ними делал. Что – Лёшка не видел, но про деда Андрея говаривали, что он на все руки мастер, стало быть, шкурки нужны для дела.

      Этот день был удачным, в рюкзаках охотников уже лежали четыре зайца, и стрел потерялось только три. Возвращаясь, охотники встретились с женщинами, ходившими за брусникой. Они шли в сопровождении вооружённого охранника – на всякий случай. После Лёшкиного похищения Вахрушев запретил выходить за забор по одному и без оружия. Остановились поболтать, и Лёшка увидел, что на плече у шедшей с женщинами Евы тоже висит автомат. Правда, выглядела Ева неважно, была бледна, её пошатывало.

      Увидев Лёшкин удивлённый взгляд, охранник Пётр пояснил:

– Ну, даёт жару ваша девушка. Набрели на нежить, сразу двоих. Я уж стрелять хотел, когда она меня остановила, сама смотрит на них во все глаза и что-то шепчет белыми губами.

      Пётр передёрнул плечами, показывая, насколько ему стало не по себе.

– Тут, значит, нежить снимает с плеча автоматы, оба, снимают, и кладут на землю. А сами берутся за руки и шкандыбают назад, в лес, значит. Бабы автоматы подхватили и мы дёру оттуда, покуда нежить не опомнилась. Да вот, Ева, бедняжка, еле шла, ещё её едва не волоком тащили.

      Ева улыбнулась вымученно.

– Никто меня не тащил, не фантазируй. Сама я шла, только не очень быстро.

– Это ты сделала? – изумился Лёшка, пока Визгун рассматривал второй автомат, висящий на плече у Петра.

– Я, – кивнула Ева. – Я эту способность ещё там, в лесном домике заметила. Могу мысленно управлять живым существом. Контроль над разумом, как в фантастике. Но не вас же было контролировать, поэтому попробовать не довелось. Сегодня вышло, и сразу двоих. Потому и обессилела.

      Ева присела на пенёк и закинула в рот брусничину.

– Пить хочу. У вас воды нет?

    Лёшка торопливо снял с пояса затянутую в камуфляж армейскую фляжку.

– Она у нас всю воду выпила, куда только девается в такой маленькой, – сообщил Пётр, отирая трофейный автомат у Женьки.

– Жмот, – прокомментировал Женька.

– Ничего не жмот, – возразил Пётр. – Добудь себе, потом и будешь хвататься. Ева вон себе добыла, а второй отдам Вахрушеву, пусть решает, кому.

      Женька проводил жадным взглядом удаляющуюся цепочку людей и вздохнул. Очень ему хотелось иметь оружие.

– Лук бы сделал, что ли? – предложил Лёшка.

– И перьев в башку навтыкал, – насмешливо буркнул Визгун.

– У тебя и без оружия есть чем защититься.

– Ну да, верно. Но хочется-то настоящее.

     Женька с надеждой посмотрел в лес. Может быть, и им удастся встретить вооружённую нежить? Вот тогда-то он развернётся, добудет себе оружие. Правда, не исключено, что нежить сбежит вместе с оружием, но тут уж ничего не поделаешь.

– Пошли домой, – сказал Лёшка. – Стемнеет скоро.

      В лесу темнело быстро, солнце ещё не село, а лес уже становился пасмурным и хмурым, тёмно-зелёным. Лёшка не любил оставаться в лесу затемно, мало ли кто может прятаться в кустах или за коряжинами? Сумеречный лес – это совсем не то, что дневной, местами пронизанный солнечным светом, совершенно шишкинский. Репродукции с картин Шишкина висели в простенках между окнами в столовой интерната, и Лёшке нравились. Спокойные такие, живые.

      У самых ворот гарнизона замечтавшийся Женька вляпался в кучку конских «яблок». Откуда здесь лошадь? В округе, кроме бабы Маниной козы с козлятами, ни одной животинки.

      Тем не менее, лошадь оказалась настоящей. Привязанная верёвочным недоуздком к заборчику деда Андрея, она хрупала свежесорванной травой, куча которой лежала у неё перед мордой, и лениво обмахивалась длинным хвостом, отгоняя мух. Лошадь привёл продовольственный отряд командора, нашли бродящей близ брошенной деревеньки Заболотной. Не первой молодости пегая кобыла со стёртыми хомутом плечами, но всё равно – лошадь!

    Кобылу тут же окружили вниманием. Ей нарвали травы, натащили лакомств из кухни. Вахрушев тщетно отгонял радушных гарнизонных жителей с их кусками лепёшек и горстями пшена от скотинки. Народ упорно лез засвидетельствовать лошади своё почтение.

      Баба Маня ревниво осмотрела лошадь и со вздохом сказала:

– Кобыла-то есть, а жеребца нету. Да и старая она.

– Тут в гараже мотоцикл стоит, – зачем-то заметил дед Андрей.

– Толку-то с мотоцикла, когда бензина нету, – пожал плечами Вахрушев, а Айболит заржал, хлопая деда по худому плечу.

– Ай, да дед! Ай, да тролль!

Бабы-Манинины козлята подрастали, и старушка уже видела в мечтах отару коз, пасущуюся на лесных прогалинах. А тут какая-то лошадь.

      Вахрушев настоял, чтобы Ева показалась Айболиту. Айболит измерил давление, выслушал сердце и кивнул Ивану:

– Твой пациент. По моей части ничего нет.

   Одноглазый Иван, несмотря на протесты Евы, уложил девушку на кушетку и задумчиво уставился на её голову. Приложил ладони к вискам. Ева охнула и затихла.

– Вот так. И ещё немножко, – бормотал Иван, едва заметно шевеля пальцами.

– А ну свалил отсюда, – строго сказал Айболит.

     И Лёшка понял, что это относится к нему. Айболит как-то чувствовал, когда Лёшка смотрел его глазами. Стало стыдно. На самом деле он вовсе не собирался таращиться на застиранный Евин лифчик, ему было интересно узнать – что происходит с Евой. Но, конечно, говорить об этом с кем-нибудь он не собирался.

     Сгорая от стыда, ушёл в беседку и принялся строгать новую стрелу. Ну его к лешему, этот таинственный дар. Если тебя так запросто «палят», когда ты лезешь посмотреть чужими глазами, то лучше и не соваться. А то ещё не такой срамоты наживёшь.

      Под навесом из жердей вялилась, загороженная мелкой сеткой солёная лосятина, У сетки вились осы, привлечённые запахом мяса. И Лёшка неожиданно для себя подумал, что они, запертые в зоне аварии люди, точно, как эти осы. Они так же хотят попасть туда, откуда веет обычной, человеческой жизнью, но периметр, как эта зелёная сетка, не пропускает никого. Да и есть ли где-то ещё обычная человеческая жизнь? Что, если зона бедствия повсюду, и периметр – только отгородившееся от них большое Миллерово? Кто-нибудь видел, где кончается забор периметра? Нет. Откуда же знать, что это они, краснозорские «партизаны» и миллеровские сектанты загорожены в отравленной аварией зоне? А что, если отгорожен небольшой пятачок чистой земли, а зона – всё остальное?

   Лёшкины размышления прервал Айболит, пришедший выкурить трубочку на ночь глядя.

– Киснешь? – спросил Айболит.

     И Лёшка рассказал ему об осах, о зоне, о периметре. Друг посмотрел очень внимательно, потом немного подумал.

– Да нет, быть того не может. От одной аварии – на всю планету? Не может быть. Скорей всего, забором обнесена территория, прилегающая к заводу. Так что, это мы в зоне, мой друг, а не весь мир.

     Ночью на КПП стреляли. Несколько коротких автоматных очередей. Люди вскочили, кто в чём был, вылетали на улицу, кто в трусах, кто в сапогах на босу ногу. Но – с оружием. Ночью в лес не полезли, уже утром обнаружили кровь на траве. Дежурные на КПП утверждали, что видели двух человек, крадущихся к воротам. Гарнизонные следопыты, переругиваясь в пол голоса, прошли по следам, но никого не нашли. На небольшой полянке следы обрывались, словно раненый во плоти вознёсся на небо. И совершенно непримятая трава была явным свидетельством того, что по полянке никто не проходил. Чудеса, да и только.

    Вахрушев запретил Лёшке охотиться, пока патрули не прочешут округу. С утра ушли три патруля по четыре человека. Сидя в беседке, Лёшка видел, как один из патрульных крестится перед выходом за ворота. Лёшка помыкался по двору и упёрся в казарму, где Перемитин клал печку в общей комнате.

– Чего стоишь? – спросил Сергей Степанович. – Дела нет? Принеси со двора глины из ямы, вон ведро стоит. Да полное не нагружай, пуп сорвёшь. Пол ведра хватит.

   Лёшка, обрадовавшись, что дело нашлось и ему, опрометью дунул во двор. И, конечно, нагрузил полное ведро. Мужик он, или так, погулять вышел? Ведро оказалось неподъёмным. Но взялся за гуж, не говори, что не дюж. Кряхтя и отдуваясь, Лёшка тащил проклятое ведро в Казарму, когда его перехватил Айболит.

– А ну брось! – рявкнул он, и Лёшка с перепугу бросил ведро.

     К счастью, оно не перевернулось. Айболит, сдвинув брови, легко, словно пустое, подхватил ведро и понёс в казарму.

– Куда? – только и спросил.

– В общую, там Сергей Степанович печку кладёт.

    Лёшка трусил за Айболитом, словно нашкодивший кот, и понимал: сейчас доктор «наедет» на ни в чём неповинного Перемитина. Ведь предупреждал же его Сергей Степанович – полное не накладывать.

    Айболит швырнул принесённое ведро Перимитину, как перчатку на дуэльный вызов.

– Ты что же это творишь, Сергей? – зарычал свирепо. – Мальчишку заставить такую тяжесть таскать! Ты бы ещё старух запряг!

    Перемазанный глиной Перемитин перевёл взгляд с Айболита на Лёшку и укоризненно покачал головой.

– Эх, ты. Я же сказал – пол ведра.

Лёшка понурился. Вздохнул и выдавил:

– Айболит, это я сам. Дядь Сергей правда сказал, – пол ведра.

     Айболит поглядел сначала на одного, потом на другого и покрутил пальцем у виска. Потом развернул Лёшку и коленом под зад выставил из общей комнаты.

     О чём он говорил с Перемитиным, Лёшка не знал, а воспользоваться особым умением не решился. Когда Айболит сердит, лучше не попадаться. Вместо того чтобы проявлять неуместное любопытство, Лёшка вышел во двор, и успел увидеть, как в чердачном слуховом окне мелькнуло чьё-то чумазое лицо…

Продолжение следует

Добавить комментарий