Красные зори. 10. Гарнизон

     Продолжение. Глава 9 здесь

    Алексею Родимцеву явно становилось легче. Он перестал температурить, ушла нездоровая желтизна, окрашивавшая его кожу. И во время перевязки уже не крыл Айболита матом, а только ойкал, если тот причинял ему боль.

      Лену Айболит перестал выставлять за дверь во время перевязки. Толку-то. Всё равно уставится в стену, и будет видеть всё. Пусть лучше помогает. Лёшка вздохнул с облегчением. Конечно, медицина – дело благородное и нужное, но у него-то, у Лёшки, всё внутри переворачивается, когда приходится ковыряться в живом человеческом мясе. Лене проще, она женщина. У женщин как-то с этим полегче.

      Так Лена стала медсестрой при Айболите. Иногда Лёшка даже ревновал, когда, устраивая очередной приём, Айболит звал с собой Лену, а не его, Лёшку. Потом сообразил, что не такое уж великое счастье таращиться на ревматические стариковские коленки да застиранные безразмерные лифчики тёток, которых выслушивал Айболит во время приёма. Болеть поселенцы почему-то очень полюбили. Но, к счастью, болели не серьёзно, Айболит давал какие-нибудь таблетки, или вовсе советовал травки и чай с малиной, и этим лечение ограничивалось. Серьёзных случаев в Айболитовом ведении было только два – Алексей Родимцев и крепкая на вид тётка Марина, у которой оказалось неожиданно слабое сердце и высокое артериальное давление. К тётке Марине Айболита, случалось, вызывали и по ночам.

     Тётка Марина, кстати, сшила для Лёшки колчан. Не такой, конечно, как Лёшке мечталось – из мягкой кожи с бахромой и вышивкой бусинками, а обычный, из надставленной куском брезента противогазной сумки. Но и такой был лучше Лёшкиной тряпки, перевязанной бечевой, в которой он держал стрелы. Лёшка как раз возился с новыми стрелами, разведя у КПП небольшой костерок. Жечь костры в других местах Вахрушев запрещал, ибо лес кругом. Полыхнёт – мало не покажется.

     На кирпиче в костерке оттаивал несказанно вонючий столярный клей, которым Лёшка крепит оперение стрел, и дежурный, торчавший  в наполовину уцелевшем оконце КПП, уже не раз обложил Лёшку незлобивым, но матерным словом. Лёгкий ветерок периодически доносил до его носа столярно-клеевые ароматы.

     Лёшка как раз разложил для просушки очередную партию проклеенных стрел, когда дежурный сказал:

– Гляди-ка, вот и наши возвернулись.

      К железным воротам с красной звездой подтягивался странный обоз – группа людей в камуфляже, гружённая рюкзаками вперемежку с мешками и какими-то цыганскими тюками и узлами, а с ними – потрёпанные штатские. В середине устало топала бабка, из котомки на её плече выглядывала круглая голова Авося. За бабкой шла баба Маня, таща на верёвке болтающую выменем козу. Рядом с ней – Иван, на плече которого покоилось что-то вроде перемётной сумы, из которой торчали крохотные, пока ещё безрогие головы козлят. Евы с командором видно не было, и Лёшка, обрадовавшийся, было, своим, озадачился.

– Придут они, – объяснила бабка, – в посёлок ушли за остатками медикаментов.

      Бабкины объятия и поцелуи, конечно, растрогали Лёшку, но самой большой неожиданностью стала атака соскучившегося Авося. Кот мурчал, как трактор, бодался круглой головой и не давал Лёшке сделать шагу, вертясь под ногами. Пришлось взять его на руки. Кот лез в лицо усатой мордой, щекотался и стукался  головой о Лёшкин подбородок, урча с какими-то надрывными всхлипами. Это же надо, как соскучился!

      Пришельцев разместили быстро, Иван подался в общую казарму, заняв койку на нижнем ярусе напротив Айболитовой и Лёшкиной, старушкам выделили пустовавшую каптёрку с зарешеченным, но зато большим окном. Оттуда загодя выкинули сохранившийся с армейских времён хлам, женщины чисто прибрали и поставили три кровати, для старушек и Евы. Сами женщины обитали в бывшей Ленинской комнате, не считая семейных, которые разбрелись по многочисленным комнатушкам, которых было немало в бывшем армейском здании.

– Вы не смотрите, что с решётками, – извиняющимся тоном сказала тётка Марина, – зато тепло и светло. И кухня рядом.

– Да решётки-то теперь, милая, не от нас, а для нас. Зато с улицы никто не заберётся, – покивала баба Маня.

– А что, было уж?

– Было, спасибо нашей девоньке-Евоньке, отвела.

– Это как – «отвела»?

– А вот так.

   Баба Маня сделала уморительно круглые глаза, должно быть долженствующие изображать суровость, и посмотрела на тётку Марину.

– Вот так посмотрела на выродка, он что-то забормотал, да и поплёлся восвояси.

– Не болтай, чего не знаешь, – буркнула бабка, пристраивая на свою кровать узелок с какими-то вещичками. – Умение у Евы такое – может мысленно приказать кому-нибудь что-то сделать, и он сделает.

– А я могу чужими глазами смотреть! – брякнул Лёшка. – А Ленка Родимцева сквозь стены видит.

– Прямо, как в сказке, – усмехнулась бабка.

– Одна я ничегошеньки особенного не умею, – пожала плечами баба Маня.

– Ты матом загнуть можешь так, что трое мужиков не разогнут, – улыбнулась бабка.

– Что ж в этом особенного? – удивилась баба Маня. – Этак-то любой может.

      «Полоумный», как назвала бабка странного человека, вышедшего на лесной домик, и впрямь приходил. Они с Евой как раз чистили найденные в лесу грибы, когда это страшилище пожаловало к домику. Оборванный, в прожжённом камуфляже и с автоматом. Бабка обомлела, выронив нож, которым чистила грибы. А Ева вскочила и уставилась на незваного гостя, очень пристально уставилась. Что уж она там делала, бабка не знает, но гость, словно стушевался, замычал что-то разваливающимися обожжёнными губами, повернулся и побрёл в сторону леса шаткой шаркающей походкой.

– Эх, надо было автомат забрать! – не удержался Лёшка.

– Поди-ка, забери, – одёрнула его бабка. – А если стрельнёт? Он же полоумный.

    С «полоумными» поселенцы сталкивались и здесь, в гарнизоне, называли их почему-то нежитью, хотя они определённо были живыми. Приходила нежить со стороны завода «Молот», когда в военном изодранном и прожжённом обмундировании, когда в заблёванной пожарной брезентовой робе. Случалось, что со страшными ранами и ожогами. Разумом нежить не обладала, это было очевидно. Мужикам не раз удавалось скрутить такого бывшего солдата, чтобы отнять у него автомат.

      Что произошло с этими людьми – никто не знал, да и представить себе не мог. Удивительно было уже то, что они так долго оставались живыми, несмотря на раны и ожоги, полученные во время аварии, и голод. Поначалу пробовали оказывать им помощь, кормить их, но нежить оказалась агрессивной, случалось, что такой «солдатик» начинал палить из автомата, а пожарный бросался на благодетелей с кулаками. Правда, двигалась нежить плохо, поэтому жертв среди поселенцев не было. После случаев нападения решили считать, что нежить – уже не люди. И относиться к ней по-человечески опасно для жизни.

     Вечером в сопровождении Байкала пришли командор и Ева. На это раз поклажи у них было немного, забрали остатки аптеки из посёлка. Разместились, обзнакомились, и жизнь в гарнизоне потекла своим чередом.

    Гарнизоном поселение назвал Вахрушев, мол, гарнизон от нелюди и миллеровских, лесной форпост забытого большой землёй человечества. Да так словечко и прижилось. Про большую землю говорили мало, разве что вспоминали эвакуированных родных. Как они там сейчас? Поди, живут нормальной жизнью, ходят на работу, влюбляются, женятся. У Лёшки из родных была только бабка, поэтому он, если и вспоминал, то только одноклассников и товарищей из интерната.

    Людей в гарнизоне было много, и Лёшка поначалу чувствовал себя неуверенно. Чужие, знакомых мало, неудобно как-то. Тем более что Айболит теперь большей частью пропадал при организованной им же медсанчасти, то вёл приём, то обходил жилые помещения, то наставлял Елену в трудной медсестринской науке. И Лёшка оставался в одиночестве. Он подавлял тлеющие в душе искорки ревности. Друг не сменил его, Лёшку, на чужую женщину, он просто слишком занят.

    Когда у Айболита выдавался свободный часок, чаще уже вечером, перед отбоем, он с удовольствием сидел в беседке с Лёшкой и Вахрушевым, попыхивая подаренной кем-то из пациентов трубкой. Как и почему к их слаженному дуэту присоединился бывший участковый, Лёшка не задумывался. Ну, сидит и сидит, значит, ему интересно.

   На этот раз Вахрушев был чем-то озабочен. Обычно добродушное квадратное лицо его даже, как будто сузилось, а густые брови сошлись на переносице. Привычно пожав руки Айболиту и Лёшке, Вахрушев сказал:

– Ты вот что, Алексей, завязывай ходить один на охоту. Зайцы, конечно, хорошо, однако патруль видел у Оленьей тропы чужих. Как бы это не миллеровские архангелы.

     У Лёшки озноб пробежал вдоль позвоночника. Вот, значит, чьи следы он видел у водопоя? Ещё подумал – подошва не такая, как у армейских берцев, которые носил весь гарнизон, включая женщин. Отпечаток другой. Стало страшновато. Одно дело патруль из взрослых мужиков с автоматами, и совсем другое – он, Лёшка, нескладный подросток с самодельным луком.

     А о миллеровских в гарнизоне ходили самые неприятные слухи. Совсем секта кукухой поехала. Рассказывали, что в Миллерово распяли кого-то на воротах зернотока. Нет, не привязали, а именно распяли всерьёз, приколотив живого человека гвоздями к воротам. Буд-то бы за кражу зерна. Страшная эта секта, лучше не рисковать.

    Но как быть с охотой? Лёшке нравилось, когда поварихи хвалили его добычливость, с удовольствием принимая добычу. А стрелять из лука Лёшка навострился хорошо, теперь умудрялся добывать не только зайцев, но и птицу. Маленькие серые дикие утки поварихам тоже пришлись по душе, а тётка Марина даже щёлкнула пальцами, изображая героя старинного фильма: «Федя, дичь!».

    Если раньше проблема была только в стрелах, они часто ломались или терялись, приходилось делать новые, то теперь уже привычный и, вроде бы, безопасный лес снова стал угрозой. Чёртовы миллеровские! И чего им не сидится в селе? Зачем в лес лезут?

– Чего насупился? – усмехнулся Вахрушев. – Вон, позови с собой хотя бы Женьку Визгуна, у него обрез есть. В случае чего, хоть как-то отстреляетесь.

     Женька Визгун был немногим старше Лёшки, и по распоряжению Вахрушева в патрули ещё не ходил, несмотря на наличие обреза. В лучшем случае, на КПП дежурил. А Визгуном его прозвали за удивительную способность издавать неслышимые человеком звуки, от которых на землю падали комары и мухи, а людям отчего-то становилось не по себе. Хотелось куда-то бежать, что-то делать, как-то спасаться.

     Визгун был так же худ и нескладен, как Лёшка, только под носом у него уже пушились молодые мягкие усы, а на подбородке клочком прилипшего серого пуха росла бородка. Мужики подтрунивали над Женькой, провоцируя его на бритьё, но Визгун не сдавался, так и ходил со своей бородёнкой, которую весёлая баба Маня окрестила «козьим охвостком».

    Ну что ж, придётся ходить с Визгуном. Тем более что он всякий раз провожал Лёшку завистливым взглядом, когда тот приходил на кухню с добычей.

     Айболит теперь орудовал левой рукой не хуже, чем правой, сказалось таинственное Иваново лечение. Иван Кошевой тоже подвизался при медсанчасти, на правах какого-то таинственного фельдшера. Уж что он там фельдшерил, Лёшка не знал, но с приходом Ивана сердечные приступы у тётки Марины стали случаться реже. Значит, и на неё Иваново лечение действовало.

     Ева оставила старушек, перейдя в женскую казарму, и за бывшей каптёркой закрепилось название богадельни. Правда, при старушках это слово старались не произносить, особенно, при бабе Мане. Бойкая бабуся могла и костылём огреть, если бы усмотрела в слове обиду.

     Бабы Манина коза Катерина и пара её козлят тоже нашли своё место в гарнизоне. Мужики постучали день молотками и топорами, и у стены бетонного гаража появился дощатый загончик с навесом – «козлятник». Днём Катерина с подвязанным – от козлят, выменем паслась вместе с детёнышами внутри гарнизонного периметра, а на ночь животных загоняли в «козлятник». У козлят резались рожки, и шкодные животинки старались боднуть всё, что только попадалось на их пути. В том числе и гарнизонных стариков, порой неспешно прогуливающихся по двору.

– Козы у тебя, Мария, вылитая ты, – говаривал дядька Андрей, почёсывая ляжку, пострадавшую от кого-то из козлят. – Такие же вредные. Вот ещё раз сунется, я ему накостыляю.

– Накостылял один такой, – отвечала баба Маня, – и поныне на лекарствия пенсию тратит.

– А может, его на суп заколоть? – не успокаивался дядька Андрей.

– Из задницы своей на суп вырежи, – сердилась старушка и грозила дядьке клюкой.

     Командор как-то потерялся среди молодых мужиков гарнизона. Только Байкал его мелькал, то там, то здесь, обозначая присутствие хозяина. С автоматом, отнятым Айболитом у нелюди, командор ходил в патруль с гарнизонными мужиками, по возвращении приносил автомат обратно Айболиту. Айболит в патрули не ходил, ему врачебных забот хватало. Но к оружию в гарнизоне относились серьёзно, если оно имело хозяина, то могло быть только позаимствовано с его разрешения. А автомат, как ни крути, Айболитов трофей.

– Поговори с Женькой на счёт охоты, – сказал Айболит, выколачивая трубку о перильце беседки. – Да я думаю, он только рад будет, вон, как на тебя смотрит, когда ты в лес идёшь.

– Угу, – согласился Лёшка.

     Вдвоём и впрямь сподручней будет. С утра и поговорит.

     Сподручней оказалось только на словах. Женька, несмотря на свою худощавость, оказался неуклюж и шумен, уж какие тут зайцы или утки, когда охотник по валежнику, как медведь ломится. Треску на весь лес. На Лёшкины слова Визгун обиделся, замолчал, хотя до этого болтал без умолку. Договорились так: в нужном месте Лёшка оставляет Визгуна ждать, а за дичью сам идёт. Это, вроде, и не обидно получалось.

     Распуганная Женькиным шумом дичь не скоро выберется из своих укрытий, и Лёшка решил сходить к озерку, за утками. Женьку, как и договорились, оставил на полянке, метрах в пятидесяти от озера. А то и уток сегодня не будет.

     Лёшка знал омуток в камышах, где обычно плавали утки, и осторожно крался к нему, наложив стрелу на лук, чтобы в случае чего выстрелить на упреждение. И ничего не понял, когда чья-то жаркая и потная рука зажала ему рот и нос…

Продолжение следует

Фото © /фотобанк pixabay.com

Добавить комментарий