Красные зори. 1. Эвакуация

1. Эвакуация

      Солдат в серо-стальной броне грохнул бронированным кулаком по хлипкой дощатой двери, усиленный динамиком голос загремел в крошечной кухоньке:

– Собирайтесь! Последняя машина отходит в 20.00, ждать вас никто не будет.

      Бабка накрыла Лёшкину голову драной фуфайкой и тесней прижала внука к себе. В погребе пахло сыростью, плесенью и кислой капустой, а от фуфайки исходил запах лежалого тряпья.

– Тс-с, – прошипела бабка, – авось в подпол-то не полезут.

      Эвакуация продолжалась всю неделю, со вторника. Сначала она представала перед жителями посёлка в виде жёлтых листков, расклеенных на заборах и столбах. В листках говорилось, что все жители должны взять с собой документы, тёплую одежду, предметы гигиены и запас воды и еды на сутки, прийти на площадь перед поселковой администрацией, чтобы организованно покинуть район экологического бедствия.

       На площади стояли тесные китайские автобусы с табличками «люди» на лобовом стекле. Понурые жители, ворча, рассаживались в автобусах, толкались рюкзаками и сумками, ругались с полицейскими, не разрешавшими брать с собой кошек и собак.

       Сашка Шаблов, известный своим крутым характером, решил не бросать своего верного Байкала на произвол судьбы и, отдирая от себя руки вцепившейся в него матери, вышел из автобуса. Взял пса за ошейник и пошагал обратно, к дому Шабловых, скособочившемуся на самом краю подступавшего к посёлку яра. Вслед Сашке что-то кричали полицейские, но Шаблов, не оборачиваясь, махнул рукой. Лёшка глазел на это из зарослей сирени в соседском палисаднике.

      Потом такие же жёлтые бумажки сыпались с вертолёта, покружившего малость над посёлком, а китайские автобусы на площади сменили обычные «летучки» с брезентовым верхом, в которые полицейский подсаживали пойманных на улице «отказников», не желавших уезжать по-хорошему. Из своей засады в сиреневых кустах Лёшка видел, как тащили за руки тётку Волошиху, голосившую благим матом и между делом норовившую пнуть полицейских. Бабка запретила Лёшке выходить на улицу, а спали они теперь в подполе, настелив там старых пальто и фуфаек.

      В субботу на опустевших улицах появилась полицейская машина с громкоговорителем и металлический голос сурово предупредил об ответственности за невыполнение приказа об эвакуации. А по дворам пошли солдаты в броне. Одного такого Лёшка успел разглядеть, спрятавшись за дощатым туалетом, выскочив по нужде. Солдат подёргал нарочно закрученную проволокой калитку, пнул её, повалив подгнившие столбики и вошёл во двор. Визор тактического шлема был поднят, иначе солдат сумел бы разглядеть спрятавшегося за нужником Лёшку. Раньше, когда ещё не было объявлено об экологическим бедствии, Лёшка смотрел телевизор, и в какой-то передаче рассказывали про оснащение тактических шлемов тепловизорами. Покрутив головой, осматриваясь, солдат ушёл, а Лёшка, потея от страха, шмыгнул в дом и кубарем скатился в подпол. Бабка наградила его беззлобным подзатыльником и зашипела:

– Совсем с ума сошёл? А, если бы поймали?!

– Я до ветру, – оправдывался Лёшка.

– Мог бы и в банку сходить, не поломался бы…

      Пустых банок в подполе, и правда, было полно. Раньше, когда ещё был огород, бабка закручивала в эти банки вкуснейшие огурцы-помидоры, варила варенье. Потом огороды запретили, сказав, что овощи на них опасны для здоровья, и есть можно только те, что привозят в магазин. Жители посёлка не вняли, продолжая любовно возделывать грядки с редиской и хрустящим зелёным луком, тогда по огородам прошлись бульдозером, сведя все шансы полакомиться домашними овощами к нулю. Тогда часть жителей и подалась в ближайший город, сочтя дальнейшее пребывание в посёлке бесперспективным.

      А потом объявили, что посёлок Красные зори входит в зону экологического бедствия и должен быть расселён. Одновременно с этим объявлением на сотовых телефонах жителей пропала и без того не слишком надёжная сеть. Кто-то уехал сам, кого-то эвакуировали. Лёшке с бабкой ехать было некуда, поэтому они прятались от солдат в подполе своего крошечного домишки и обмирали от страха, когда по улице проезжала машина или кто-нибудь заходил во двор.

      Тайную жизнь с ними разделял кот Авось, для которого, впрочем, правила были не столь строги. Кот протискивался в отдушину подпола, выходящую под дом, и гулял где хотел и сколько хотел. Иногда он пропадал надолго, и бабка пугливо ворчала, что, поди, попал наш Авосюшка под танк. Танками бабка называла бронированные машины, появившиеся в посёлке под конец эвакуации. Хотя, конечно, никакими танками они не были. Просто бронетранспортёры.

      Сидя на настеленных у стены фуфайках, Лёшка пытался сообразить, зачем их сгоняют с места? Ну да, на заводе «Молот» что-то произошло, но ведь давно, ещё с месяц назад. Лёшка помнил, как тревожно выла на заводе сирена, а небо в той стороне окрашивалось оранжевыми всполохами. Но причём тут Красные зори? Посёлок, хоть и был выстроен для рабочих «Молота», однако отстоял от завода достаточно далеко, километров пятнадцать будет. Да и что страшного могло произойти на металлургическом заводе? Это же не химкомбинат какой-нибудь. И даже не нефтеперегонный.

     Однако спорить с властями, всё равно, что плевать против ветра, себе дороже. Заводских вывозили по спискам, а бабка с Лёшкой ни в каких списках не состояли, потому что Лёшка учился в городе, в интернате, приезжая в посёлок только на каникулы, а бабка давно была на пенсии. Кому нужны пенсионеры, чтобы ещё включать их в какие-то списки?

      Нагулявшись, Авось так же, через отдушину, возвращался, громко мурлыкал и тыкался головой в Лёшку и бабку, «бодался». Разделять с семьёй скудную сухомятку кот отказался наотрез, а раз даже притащил Лёшке задушенную мышь, очевидно, желая угостить молодого хозяина свежатинкой. Без людей коту было раздолье, мыши-то никуда не эвакуировались.

      В понедельник над посёлком что-то долго гудело и тарахтело. А, когда в отдушину потянуло чем-то горьковато-химическим, бабка в испуге заткнула отдушину тряпкой. Кот, к счастью, спал у Лёшки под боком, поэтому под обработку с воздуха не попал. Чем обрабатывали опустевший посёлок, Лёшка, конечно, не знал, но вряд ли это пошло бы на пользу безалаберному коту. Ведь даже с заткнутой отдушиной всё равно першило в горле и щипало глаза. Бабка кашляла и сморкалась в тряпку, грозя сухоньким кулачком шершавым доскам пола над головой.

      Из опасения быть обнаруженными, они просидели в подполе ещё целый день, не выпуская и рвущегося на волю Авося. А ночью разразилась страшная гроза. Громыхало так, что бабка боялась, что молния ударила в дом. Стука дождя по железной крыше в подполе слышно не было, но Лёшка был уверен, что посёлок залило по самые завалинки.

      Утром бабка опасливо вытащила из отдушины тряпку, понюхала воздух. Лёшка тоже сунулся, втянул носом свежее, влажное, благоухающее сырой землёй и горьковатыми тополиными листьями. Растолкав их, в отдушину пулей ворвался Авось и, бешено скребя задними ногами, вылетел наружу.

– Надо подняться, поглядеть, – сказала бабка и нерешительно взялась за лестницу.

– Я погляжу, – отодвинул её Лёшка, внезапно осознавший себя мужчиной в семье.

      Снаружи ярко, как это бывает после грозы, светило солнце, отражаясь в многочисленных лужах. Стараясь не наступать на поваленную солдатом калитку, Лёшка выскользнул на улицу, готовый в любой момент юркнуть за дом, чтобы скрыться в одичалом саду, плавно переходящем в лес. Но бежать не было никакой необходимости, на пустой улице не было ни бронетранспортёров, ни солдат. Только стоял у соседской калитки, помахивая хвостом, добродушный Трезор, оставленный эвакуированными соседями. Лёшка заглянул в соседский двор. Миска Трезора была полна дождевой воды. Пёс, обрадовавшись человеку, радостно юлил рядом, а интерес, проявленный Лёшкой к его миске и вовсе привёл Трезора в восторг.

      Чувствуя себя вором, Лёшка отодвинул щепку, которой была припёрта дверь соседского дома, вошёл внутрь. На кухне в хлебнице нашлось пол булки засохшего хлеба, Лёшка вынес его Трезору. Дождевую воду в миске трогать не стал, надо же псу что-то пить. Трезор, помаргивая воспалёнными глазами, устроился на крыльце, зажав хлеб передними лапами.

      Торопясь, Лёшка пробежал вдоль улицы до здания поселковой администрации. На дверях висел замок, на двери магазина тоже. Никого по пути не встретив, вернулся домой. Бабка, обрадовано вылезла из подпола, принялась хлопотать на кухне, сметая со стола какую-то желтоватую пыль, нанесённую в затянутую марлей форточку. И вдруг остановилась.

– Лёш…

      Лёшка, таскавший из подпола остатки продуктов и баллонов с водой, воззрился на бабку, стоя на скрипучей лесенке.

– А как же мы с тобой теперь жить будем? Ведь нет никого. И ничего нет.

– Придумаем что-нибудь, ба.

      Эта мысль и вправду в голову не приходила. Магазин закрыт, продукты и воду брать негде. Из речки Козлянки пить давно уж нельзя, никто и не решался. Завод-то выше по течению. И какую гадость он столько лет в речку лил – никто не знает. Магазин не работает, но, даже если бы и работал, пенсию-то бабке уже никто не принесёт. На что же покупать-то?

– Достань картошки-то, столько дней без горячего сидим, – пришла в себя бабка.

      В подполе ещё оставалась прошлогодняя картошка, которую бабка закупила осенью, так что на первое время еда была.

      Бабка побоялась топить печку дома, из трубы дым виден далеко. Разожгла во дворе камелёк, на котором летом, в жару, готовила. Благо, дрова в сарае оставались сухими даже в самый проливной дождь.

      Глядя, как в котелке побулькивает вода, в которой варится картошка, Лёшка задумался. И правда, где теперь еду брать? Огородов ни у кого нет, свой сажать, вроде, уже поздно. Скотину домашнюю, у кого была, распродали, едва заслышав об эвакуации. Хоть с голоду помирай. Правда, Лёшка знал, где много сорочьих гнёзд, в которых сейчас можно поживиться ещё свежими яйцами, так ведь яйца там всегда не будут. А щавель, в изобилии росший на заливаемых Козлянкой лугах, теперь есть страшно. А вдруг ядовит?

– Бог в помощь, хозяева.

      С перепугу Лёшка едва не опрокинул котелок с картошкой. Но испуг тут же прошёл. У поваленной калитки стоял Александр Шаблов, а с ним, мохнатой чёрно-серой тучей, Байкал.

– Саша! – обрадовалась бабка. – Тоже остался? Заходи, хороший мой, сейчас картошечка поспеет, поешь с нами.

– Да я уж перекусил, Петровна, – улыбнулся Александр. – А вы тут одни, Орловы и Каменские тоже уехали?

– Уехали, – сказал Лёшка. – Я сегодня орловского Трезора кормил, взял у них хлеб засохший, в доме нет никого.

– Да уж, – непонятно сказал Александр. – Маловато нас осталось. А вы чего не уехали?

– А кому мы нужны? – всплеснула руками бабка. – Мои все уж перемёрли, я последняя осталась, а у Лёшки, кроме меня, никого и не было. Куда ехать-то?

– И то правда.

Александр подвинул чурбачок поближе к камельку и присел.

– Как дальше думаете жить?

– Да кто ж его знает? – расстроилась бабка. – И в ум не возьму, как теперь.

– Надо посмотреть магазин, может быть, там какие продукты остались. Эвакуировали-то быстро.

– Да как же, милок, – испугалась бабка, – ведь воровство же это!

– Какое воровство, Петровна? Мы в зоне отчуждения, нас уже вчера дезактиватором посыпали. Сюда теперь много лет никто не сунется. И потом, мы, что ли, виноваты, в том, что нас тут, как тараканов, травят и с места сживают?

      На смуглом лице Шаблова резко обозначились желваки. Сердит Александр, не на шутку сердит. Уж лучше с ним не спорить. Бабка просто покивала, соглашаясь. Суровое выражение спало с лица Александра.

– Вы вот что, собирайте свой скарб, какой считаете нужным, да перебирайтесь в дом Кашиных. Он попросторней будет, чем ваша хибарка или мой домишко. Проще нам вместе будет-то. А я пока в магазине посмотрю, что осталось.

Бабка с сомнением смотрела на Шаблова, в глазах её так и плескалось: «А что, когда Кашины вернутся? Что им сказать?». Лёшка прочёл невысказанную бабкину мысль и пробурчал:

– Не вернутся Кашины, ба. Никто сюда не вернётся, нас будто вовсе не существует. А то бы не оставили в покое.

– Зона отчуждения, – повторил Александр, словно подводя черту малопонятной фразой. Никто сюда не вернётся, там посты стоят и колючкой всё затянуто.

Продолжение следует

Фото © /фотобанк pixabay.com

Добавить комментарий